Евгений Берсенев (bers37) wrote,
Евгений Берсенев
bers37

Category:

Из архива. Рассказ Макса Громова. Часть 1

СУДОВЫЕ

(Один день).

Посвящается моей жене Виктории, и нашему сыну Мишке.

Был конец марта, или самое начало апреля. Я проснулся пораньше, часов в шесть, чтобы умыться, позавтракать и привести себя в порядок. Вчера в половине одиннадцатого ночи нас троих «заказали» на суд. Нас – это меня с подельником Олегом Беспаловым, с которым после приговора мы попали в одну камеру, где и семейничали. И Бориса «Француза», у него так же началась «касачка» по «делюге».

БОРИС.

Он сидел за угон. Узнав, что мы с Олегом нацболы, сразу подошел знакомиться. Оказалось, что вначале девяностых он жил в Париже. Уехал с первой волной вольных эмигрантов «за хорошей жизнью», из кризисной России, на «бл­агополучный Запад».

Там случайно сдружился с людьми, хорошо знавшими Лимонова. Лично с ним знаком не был, поскольку эмигрировал уже после возвращения первого в Россию. Однако знал многих из тех, кто дружил с Лимоновым и его женой. Называл фамилии, которые мне ни о чем, разумеется, не говорили. Об Эдуарде был хорошего мнения, так как все, кто знал и говорил о Лимонове хорошо, были сами очень приличными, по его мнению людьми - они научили Бориса, как отыскать подработку, дешевое жилье, показали, где можно купить дешевую еду и алкоголь, что было по началу важно, разочарования и стресс сводили с ума, и алкоголь немного уравновешивал, только нельзя увлекаться, говорил Борис. И многое объяснили, до чего доходить ему пришлось бы лишние год – полтора.

Внешне, Борис был молчаливый брюнет. Невеселые глаза, тронутые тоскливой печатью сидельца (ходка у него была здесь не первая, к тому же и во Франции он успел за что-то отсидеть некоторое время). Но глаза сохраняли что-то врожденно интеллигентное. Своим печальным взглядом и лицом Борис напоминал Джереми Айронса. Не мой любимый актер, но как штрих, дополняет портрет, и делает его четче.

Не болтун, однако, умеющий поддержать разговор, но не говорящий много и лишнего. Со здоровым, но ненавязчивым чувством юмора.

А так, по сути идеальный сокамерник. Таким обычно ничего не надо долго разъяснять, и они ничем не напрягают арестантов. Борис легко включался в общую «движуху»: плел «коней*», заменял на «шнифтах»*. Делал все ненавязчиво и не на показ. В общем балластом в хате не желал быть.

Особенно, что я заметил, он не был циником. Он никогда, ни над кем не надсмехался, всех воспринимал одинаково серьезно, никогда не отталкивал от себя сокамерников, добродушно общался и делился, чем мог с любым, независимо от статуса или положения. Одним словом − хорошие манеры.

О том, чего хотят нацболы, он знал по нашим акциям, потому как, видимо по инерции следил за Лимоновым. Как мы идем к власти, он тоже понимал. По-европейски: творим себе известность, нормальная практика. На Западе многие из тех, кто сейчас сидит в парламентах, делали именно так. Об истинном отношении его к нам я узнал случайно…

Однажды, подойдя к дубку* сделать себе чай, я оказался невольным свидетелем его разговора с одним любопытствующим зэком. Борис сидел ко мне спиной и не мог видеть меня. В этот момент, он заканчивал почти энциклопедическую по форме фразу:

«…Не желание, а требование справедливости, отличает гражданина от равнодушного идиота, вот и эти парни, не скулят и не стонут в пивняках и у подъездов, а с шумом шатают режим, не выходя за рамки приличия». Сказал он все это не громко и на удивление, вот именно таким энциклопедичным, хоть и популярным языком, типичным скорее не для тюрьмы, а для какого-нибудь справочника. Помню, тогда ухо мне резанул термин «идиот», потому что с легкой подачи Достоевского, слово ассоциировалось с князем Львом Мышкиным. Но позже я узнал, что «идиотами» называли в Древней Греции равнодушных граждан, не участвовавших в политической жизни.

Блатные к нему относились хорошо, никогда не грубили, не наезжали и не «кусали», как бывало других арестантов, общались дружелюбно, намного чаще других приглашали его к себе чифирить. Почему так было – я не знаю. Возможно, за него «пробили» по тюремному радио и получили положительную характеристику. Может он был не так прост, как казался. В этом отношении я его так и не понял, да и не важно.

Так, изредка общаясь, и наблюдая друг за другом, мы, приятно соседствуя, просидели несколько месяцев. Делили быт, плели коней, стояли на шнифтах. А на прогулках, он мне всегда помогал вытряхивать из одеяла пыль.

Теперь он стал наш невольный попутчик на судовую поездку из камеры.

СБОРКА.

Примерно в начале восьмого, нас троих отконвоировали и втолкнули на «сборку», где уже сидело несколько человек, таких же, как мы, «судовых». «Сборка» собой представляла достаточно большую камеру, только без шконок и дубка. При входе, справа был санузел - открытой параши и умывальника, за ним голая стена, метров пять. Далее, с угла, вдоль трех стен, стояли лавки. Под потолком, напротив двери, пара окон.

Мы втроем: Олег, Борис и я, присели на пока еще свободные места.

По «сборке» бродили сонные, с покрасневшими после ночной «движухи» глазами зэки. Они курили и тихонечко переговаривались. Щипачи разминали пальцы на хлебных шариках и разных четках, ловко их перебирая. Заметно было, что это не молодые понторезы, недавно заехавшие с воли или с малолетки, которые крутили всегда четки больше демонстративно, пытаясь сделать, угрожающий вид, и периодически сплевывая. У этих четки летали, как бабочки, в руках, порхая с большого пальца на мизинец и обратно.

Недалеко штопал рукав куртки молодой паренек, явно первоход. Старые зэки, заметив это, хором захрипели и зашипели на него: «Ну, куда ты? На дорогу не шьют! Тем более, здесь, в тюрьме». Парень, явно испугавшись, тихонечко оторвал нитку, спрятал иголку и замер в одном положении, в котором и просидел, кажется до тех пор, пока его не выдернули со сборки. А зэки удовлетворенно, скрывая ухмылки поворотили носы обратно к своим собеседникам, приговаривая что мол молодой и глупый…

Заключенные, с десяток человек, ходили вдоль полупустой камеры-«сборки» туда-сюда. Кто - тихо общаясь, парами, кто - сам с собой, как говорится, в одиночку…
Невольно вспомнилась песня Шевчука:

Марширует кладбище, дружно да не в ногу,
Новые товарищи, старая дорога.

Надо же, подумал я, какие точные слова, каждая строчка про нас. Выстроенные в ряд камерными дверьми, выходим мы, почти каждый раз с новыми товарищами, на старейшие дороги Москвы. Им уже четверть тысячелетия, по ним еще Емельян Пугачев в кандалах хаживал.

Не печалься Машенька, мы еще живые,
Хоть уже безглазые, хладные немые…

Строями, да парами, хором в одиночку,
За камнями – нарами, павшие в рассрочку…


И все мы здесь, мертвенно бледные, полуслепые, сжатые решетками, в едва освещенных, промерзлых камерных ячейках этого саркофага, хриплые, утонувшие в каменных нарах, где далеко не каждому есть свои могильные два квадрата. Изъедаемые каменными червями - вшами и клопами - даже не лежим, а действительно сидим в раскорячку, и догниваем. Вот она, могила, о которой говорят: «Семь бед – один ответ». Братская могила, где убийц и грабителей едва ли наберется одна десятая. А так, все работяги, «от сохи на время», погребенные заживо, обреченные коротать время до страшного суда.

Уверен, после смерти также, в холодном, каменном ожидании коротают грешники свое время, пока за ними не придут. Ждут три дня, потом девять дней, сорок... Полгода. Год…

Потом перестают ждать и начинают коротать в этом могильнике годы, смирившись со смертью.

Редко, на ком смерть не оставляет здесь своего отпечатка. Мало, кто сохраняет здесь жизнелюбие и здоровый румянец.

А ничего не подозревающие о моих размышлениях бутырские «мертвецы», все больше заполняли своими телами «сборку». Становилось теснее, хотя, многие по-прежнему ходили взад - вперед. Все, находящиеся здесь, мечтали ожить сегодня на суде и так вот запросто оказаться вновь среди живых. Кто-то, с серьезным лицом, листал судебные бумаги, кто-то читал, кто-то скручивал самокрутку. Все шевелились, как в муравейнике. И только тот самый первоход, которого оборвали со штопкой, сидел неподвижно, глядя в ту же точку, что и час назад.

Олег и Борис молчали, думая каждый о чем-то своем.

Этакие «утренние будни» тюремной, арестантской жизни.

Меня с Олегом выдернули со «сборки» и повели к воротам, возле которых стояли два неуклюжих, похожих на катафалки, автозака. Возле одного из них уже обыскивали наших подельников, двух Анатолиев –Глобу-Михайленко и Коршунского. Мы разулыбались друг другу.

Продолжение следует

Tags: Макс Громов, нацболы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment