September 23rd, 2012

bers37

Лимонов о минувшем

Дмитрий Ольшанский:
"На месте Путина, Сечина и Володина я бы сейчас пригласил в правительство Лимонова.
Самый для этого подходящий момент.
 И мне кажется - без всякой иронии - что с Путиным Лимонов найдет общий язык намного легче, чем с Немцовым, Касьяновым и Пархоменко.
Из его недавнего блестящего текста в GQ это прямо следует.
http://www.newlookmedia.ru/?p=22787

А вот и этот текст.

И это пройдет

Колумнист GQ, вечно молодой писатель Эдуард Лимонов впезапно осознал, что раньше все было лучше.

Сейчас я немного поною. Нет, я не точен, я не буду ныть, я просто, как старый классик, как какой-нибудь Шатобриан в его Mémoires d’Outre-Tombe, поностальгирую о старой жизни.
Тех людей, мужчин и женщин, с которыми я начинал жить (я родился в 1943-м, а в сознание пришел и стал разглядывать мир где-то около 1950-го), уже нет. Те, кто был взрослый, когда я их увидел, давно вымерли.
Мужики были невозможные мачо. Грубые, мощные, с выразительными кожаными лицами, как у злых святых в фильме Пазолини «Евангелие от Матфея».
Последний инвалид, бывало, гаркнет снизу со своей тележки на подшипниках — и сивухой лицо, как дракон, опалит. Лица у мужиков были у всех, как у постных зэков-насильников. Даже чиновники были лишены лоска, грубая ходячая материя, картошка какая-то тяжелая в штанах и пиджаке.
А в женщинах было всё бабье. Сейчас в женщинах столько бабьего нет. Сейчас либо мужское в женщине преобладает, либо девочкино, либо вообще бесполое. В те времена после войны каждая женщина была бабой.
Плакать умели. Сейчас разучились плакать, потому что настоящих чувств не испытывают.
Плачут сейчас, как видели, актрисы в сериалах плачут, а тогда бабы плакали от сердца, от сисек, от осиротевших интимных частей, если мужик помер.
И еще люди тогда пахли, то есть у них запах был. Санитарии в коммунальных жилищах было мало, и никчемная всё, жалкая. Зато люди всласть и сильно пахли. Особенно пахли женщины, забивая запах духами, но все же их естественный пробивался. Мужики пахли табаком, водкой либо коньяком, в зависимости от социального статуса и достатка. Военные пахли сапожной ваксой и вдобавок чуть-чуть промасленным оружием. 
Костюмы и пальто тогда покупали на всю жизнь, брюки штопали или латали. Человек с заплатой на колене или локте не выглядел дико. Латали даже туфли и ботинки в верхней части. Я сам ходил с такими заклеенными. Дети донашивали за отцами. Мать выпарывала кант из отцовских эмгэбэшных брюк, и я их носил, те брюки. Кастрюли тоже латали, у нас были две таких, с припаянными нашлёпками. 
Всего было не вдоволь, зато вещи ценили. Игрушек у детей было ничтожно мало, зато старую куклу, измочаленную, поврежденную, дети прямо зацеловывали. Сейчас у моих детей много мешков с игрушками, поэтому нет любимых. 
Ели жадно. Ели плохо. Мы, помню, после войны питались фасолью с луком и постным маслом довольно долго. Через шестьдесят пять лет от того блюда помню его замечательный вкус. А вот хлеба было мало.
Хоронить умели. Везли, бывало, через весь город на открытой полуторке, чтобы всем было видно.
Большой человек умер — много людей шло, маленький — семья ковыляла за гробом, но всё открыто, и люди труп видели и о своей смертной сущности не забывали. Сейчас смерть скрывают, а это зря. Похороны военных бывали просто огненными от кумача.
Сейчас по улицам российских городов ходят другие люди. Лиц-то таких, как после войны, нет. Те были честные и простые лица. Тогда лицами гордились, сейчас лицами прикрываются. 
Молодые мужчины в этом году похожи на девушек, хорошо — не все. А в девушках выдвинулось наружу то, что ранее было принято хранить внутри. Многие женщины выглядят так, как будто, вскочив с постели, они забыли одеться.
У части прохожих чудаковатый вид. Раньше такие по сумасшедшим домам сидели. Сейчас себе невозмутимо шагают по улицам. Одежда стала неприлично яркой, от яркой одежды многие превратились в детей, думают, что они дети. Если бы два народа, послевоенный и сегодняшний, вывалили на одну улицу, послевоенные побили бы современных за один только несерьезный внешний вид. А девок и женщин заставили бы одеться. 
Ну ясно, что в современных русских масса достоинств, однако два народа друг друга бы не поняли. Прадеды и правнуки. 
Как-то быстро проходят поколения. Раньше все бабки, и девки, и даже девочки в платьях бегали. А сейчас разве что в церковь напялят — и спрячут. Жалко, что платков на женщинах нет. Он придавал им милый, честный вид, трогательный такой. Я противник всяких псевдонародных оперетточных сарафанов и кокошников, но простой платочек на бабе просто за сердце берёт. Платки бы вернуть.  
Мужественность мужикам возвращают обыкновенно войны. Тот, кто хоронил убитого товарища, приобретает строгую маску лица. Испытания нужны народам, чтобы они не обабились и не впали в детство. 
Я так полагаю, что целых три народа за мой век сменились уже. 
Послевоенные. Самые мне предпочтительные. Гордые, несмотря ни на каких Сталиных, высокомерные корявые мужчины — мачо, титаны, древнеримские герои. Ведь СССР был наш Древний Рим. 
Поколение времен застоя. Уже порченое такое, ни богу свечка ни чёрту кочерга. Поколение кинокомедий — насмешек над собой и над послевоенными титанами Древнего Рима.  
Ну и то, что в последние двадцать лет появилось. Они принимают себя за детей, соответствующе одеты и всё время хотят отдыхать. 
А я кто? Ну, я — как смертный Господь Бог, за ними наблюдающий. 

http://www.gq.ru/magazine/columns/19845_i_eto_proydet.php
bers37

Птюч-православие, или немного о православном интелектуализме

Оригинал взят у holmogor в Птюч-православие, или немного о православном интелектуализме

Оказывается выставка "Духовная брань" - это в плане идеологического обеспечения мои старые знакомые - Роман Багдасаров, Голышев, где-то там же рядом чета Бражниковых...

Ну про Голышева у меня никогда иллюзий не было, но что Багдасаров и Бражниковы настолько не верят, на самом деле, в Бога, а верят в постмодерн - это все-таки шокирующая новость.

Как-то я надеялся, что у этого безумия есть граница. Оказалось, что нет.

И порождающая причина подобных явлений, к сожалению, понятна.

Начинается все с птюч-православия. С православненьких заигрываниий с "современной культурой".

При этом напрямую забывается о том, что "современное искусство" (и изобразительное, и словесное) - это, прежде всего, совокупность техник посягательства на святыню.

"Современное искусство" - это иеромахия.

И в этом смысле Гельман и пусси - это, конечно, аутентичное выражение "современного искусства". В рамках своей парадигмы они "в законе".

А вот православные, которые пытаются совместить православие и "современное искусство" по сути пытаются создать "православную технику глумления над святыней" - задача совершенно шизофреническая.

Но она, конечно, затягивает тонких интеллектуалов, не наделенных, при этом, большим умом.

Тонкость и величина ума - это очень существенное различие - тонкость ума состоит в том, чтобы стремиться решить любую самую сложную и абсурдную задачу.

Человек с тонким умом подобен собаке Павлова - когда зажигается лампочка задачи у него в качестве рефлекса выделяется мысль, он пытается эту задачу решить.

Но только наличие большого ума позволяет человеку понять, что есть некоторые задачи, которые не решаемы, что уже начало решения этих задач - ловушка.

"Православное глумление над святыней" - это ловушка для людей тонкого, но не большого ума в которую свалились, как вижу, многие.

И сваливается еще больше. Сейчас, я вижу, очередной круг - массовое восхваление "Орды" Прошкина - фильма имеющего ровно один посыл, - разрушить предание об исцелении святителем Алексием царицы Тайдулы. Разрушить без всяких на то источниковедческих и религиозных оснований. Просто потому что "чудес не бывает, в жизни все сложно и вообще нефиг". Задача, как я понимаю, решена отменно хорошо и даже очень умные мои знакомые этот фильм очень хвалят.

И здесь перед нами очень простая дилемма - вера философов или вера монахов, вера горожан или вера крестьян.

Последние десятилетия в русском богословии прошли под знаменем антиантинтеллектуализма. Мол, "вера простого народа - это миф", а в современном мире по настоящему верить может только интеллектуал - построение вроде бы убедительное, настолько убедительное, что оно, одно время, мне представлялось верным.

Но по плодам их узнаете их.

"Современное искусство" как эстетическая и магически-ритуальная суть всего современного дискурса, как эманация духа века сего, пришло одев балаклавы и совершило магический ритуал поверх православной святыни. И "православные интеллектуалы" отреклись от веры, от Церкви и от святыни и встали на сторону своих подлинных святынь и пророков.

А затем и начали изображать их на иконах.

Вылезло хлыстовство, на пике исступления переходящее в умственное и нравственное скопчество.

Их "христос" - Верзилов, а Толокно - "богородица".

Значит ли это, что единственная защита мысли и веры от этого безумия - Света из Иваново, показывающая казакам крестик?

В общем нет. Как там - театр актуальности и изысканности, так тут театр простоты.

В эпоху театра простая вера простого человека и в самом деле довольно беззащитна, поскольку не поддерживается ни тысячелетней толщей традиции, ни экстазом истинного пророчества.

Чтобы простая вера имела шансы в борьбе с птюч-православием ей необходимы вожди-интеллектуалы. Но только это должен быть совершенно особый тип интеллектуалов - люди, которым удалось расширить и укрепить свой ум до достижения _простой и ясной веры_.

Всё строго по Паскалю: "Я много думал и изучал, и поэтому моя вера стала столь же искренней, как вера бретонского крестьянина. Но если бы я изучал и думал еще больше, то моя вера стала бы такой же, как у бретонской крестьянки".

Вот надо понимать, что сегодня веры крестьянина - недостаточно. Нужна вера крестьянки.

Не театрализация "простой веры" (скрывающая неверие и мнимую эзотерику), не демонстративное опрощенчество, а именно достигнутая длительным размышлением и упражнением ума простота в сердцевине ума.

Такой кругооборот мысли, при котором все начинается с простой веры, переходит через мириады сложнейших и тончайших умственных сосудов, и заканчивается столь же простой верой способной на простые и ясные решения.

Я бы сказал детские и материнские решения. Ребенок всегда будет любить свою мать. Мать всегда будет защищать свое дитя.

В наших отношениях с Церковью и Богом сегодня допустима только такая же степень ясности.