May 12th, 2020

bers37

Из архива. Рассказ Макса Громова. Часть 1

СУДОВЫЕ

(Один день).

Посвящается моей жене Виктории, и нашему сыну Мишке.

Был конец марта, или самое начало апреля. Я проснулся пораньше, часов в шесть, чтобы умыться, позавтракать и привести себя в порядок. Вчера в половине одиннадцатого ночи нас троих «заказали» на суд. Нас – это меня с подельником Олегом Беспаловым, с которым после приговора мы попали в одну камеру, где и семейничали. И Бориса «Француза», у него так же началась «касачка» по «делюге».

БОРИС.

Он сидел за угон. Узнав, что мы с Олегом нацболы, сразу подошел знакомиться. Оказалось, что вначале девяностых он жил в Париже. Уехал с первой волной вольных эмигрантов «за хорошей жизнью», из кризисной России, на «бл­агополучный Запад».

Там случайно сдружился с людьми, хорошо знавшими Лимонова. Лично с ним знаком не был, поскольку эмигрировал уже после возвращения первого в Россию. Однако знал многих из тех, кто дружил с Лимоновым и его женой. Называл фамилии, которые мне ни о чем, разумеется, не говорили. Об Эдуарде был хорошего мнения, так как все, кто знал и говорил о Лимонове хорошо, были сами очень приличными, по его мнению людьми - они научили Бориса, как отыскать подработку, дешевое жилье, показали, где можно купить дешевую еду и алкоголь, что было по началу важно, разочарования и стресс сводили с ума, и алкоголь немного уравновешивал, только нельзя увлекаться, говорил Борис. И многое объяснили, до чего доходить ему пришлось бы лишние год – полтора.

Внешне, Борис был молчаливый брюнет. Невеселые глаза, тронутые тоскливой печатью сидельца (ходка у него была здесь не первая, к тому же и во Франции он успел за что-то отсидеть некоторое время). Но глаза сохраняли что-то врожденно интеллигентное. Своим печальным взглядом и лицом Борис напоминал Джереми Айронса. Не мой любимый актер, но как штрих, дополняет портрет, и делает его четче.

Не болтун, однако, умеющий поддержать разговор, но не говорящий много и лишнего. Со здоровым, но ненавязчивым чувством юмора.

А так, по сути идеальный сокамерник. Таким обычно ничего не надо долго разъяснять, и они ничем не напрягают арестантов. Борис легко включался в общую «движуху»: плел «коней*», заменял на «шнифтах»*. Делал все ненавязчиво и не на показ. В общем балластом в хате не желал быть.

Особенно, что я заметил, он не был циником. Он никогда, ни над кем не надсмехался, всех воспринимал одинаково серьезно, никогда не отталкивал от себя сокамерников, добродушно общался и делился, чем мог с любым, независимо от статуса или положения. Одним словом − хорошие манеры.

О том, чего хотят нацболы, он знал по нашим акциям, потому как, видимо по инерции следил за Лимоновым. Как мы идем к власти, он тоже понимал. По-европейски: творим себе известность, нормальная практика. На Западе многие из тех, кто сейчас сидит в парламентах, делали именно так. Об истинном отношении его к нам я узнал случайно…

Однажды, подойдя к дубку* сделать себе чай, я оказался невольным свидетелем его разговора с одним любопытствующим зэком. Борис сидел ко мне спиной и не мог видеть меня. В этот момент, он заканчивал почти энциклопедическую по форме фразу:

«…Не желание, а требование справедливости, отличает гражданина от равнодушного идиота, вот и эти парни, не скулят и не стонут в пивняках и у подъездов, а с шумом шатают режим, не выходя за рамки приличия». Сказал он все это не громко и на удивление, вот именно таким энциклопедичным, хоть и популярным языком, типичным скорее не для тюрьмы, а для какого-нибудь справочника. Помню, тогда ухо мне резанул термин «идиот», потому что с легкой подачи Достоевского, слово ассоциировалось с князем Львом Мышкиным. Но позже я узнал, что «идиотами» называли в Древней Греции равнодушных граждан, не участвовавших в политической жизни.

Блатные к нему относились хорошо, никогда не грубили, не наезжали и не «кусали», как бывало других арестантов, общались дружелюбно, намного чаще других приглашали его к себе чифирить. Почему так было – я не знаю. Возможно, за него «пробили» по тюремному радио и получили положительную характеристику. Может он был не так прост, как казался. В этом отношении я его так и не понял, да и не важно.

Так, изредка общаясь, и наблюдая друг за другом, мы, приятно соседствуя, просидели несколько месяцев. Делили быт, плели коней, стояли на шнифтах. А на прогулках, он мне всегда помогал вытряхивать из одеяла пыль.

Теперь он стал наш невольный попутчик на судовую поездку из камеры.

СБОРКА.

Примерно в начале восьмого, нас троих отконвоировали и втолкнули на «сборку», где уже сидело несколько человек, таких же, как мы, «судовых». «Сборка» собой представляла достаточно большую камеру, только без шконок и дубка. При входе, справа был санузел - открытой параши и умывальника, за ним голая стена, метров пять. Далее, с угла, вдоль трех стен, стояли лавки. Под потолком, напротив двери, пара окон.

Мы втроем: Олег, Борис и я, присели на пока еще свободные места.

По «сборке» бродили сонные, с покрасневшими после ночной «движухи» глазами зэки. Они курили и тихонечко переговаривались. Щипачи разминали пальцы на хлебных шариках и разных четках, ловко их перебирая. Заметно было, что это не молодые понторезы, недавно заехавшие с воли или с малолетки, которые крутили всегда четки больше демонстративно, пытаясь сделать, угрожающий вид, и периодически сплевывая. У этих четки летали, как бабочки, в руках, порхая с большого пальца на мизинец и обратно.

Недалеко штопал рукав куртки молодой паренек, явно первоход. Старые зэки, заметив это, хором захрипели и зашипели на него: «Ну, куда ты? На дорогу не шьют! Тем более, здесь, в тюрьме». Парень, явно испугавшись, тихонечко оторвал нитку, спрятал иголку и замер в одном положении, в котором и просидел, кажется до тех пор, пока его не выдернули со сборки. А зэки удовлетворенно, скрывая ухмылки поворотили носы обратно к своим собеседникам, приговаривая что мол молодой и глупый…

Заключенные, с десяток человек, ходили вдоль полупустой камеры-«сборки» туда-сюда. Кто - тихо общаясь, парами, кто - сам с собой, как говорится, в одиночку…
Невольно вспомнилась песня Шевчука:

Марширует кладбище, дружно да не в ногу,
Новые товарищи, старая дорога.

Надо же, подумал я, какие точные слова, каждая строчка про нас. Выстроенные в ряд камерными дверьми, выходим мы, почти каждый раз с новыми товарищами, на старейшие дороги Москвы. Им уже четверть тысячелетия, по ним еще Емельян Пугачев в кандалах хаживал.

Не печалься Машенька, мы еще живые,
Хоть уже безглазые, хладные немые…

Строями, да парами, хором в одиночку,
За камнями – нарами, павшие в рассрочку…


И все мы здесь, мертвенно бледные, полуслепые, сжатые решетками, в едва освещенных, промерзлых камерных ячейках этого саркофага, хриплые, утонувшие в каменных нарах, где далеко не каждому есть свои могильные два квадрата. Изъедаемые каменными червями - вшами и клопами - даже не лежим, а действительно сидим в раскорячку, и догниваем. Вот она, могила, о которой говорят: «Семь бед – один ответ». Братская могила, где убийц и грабителей едва ли наберется одна десятая. А так, все работяги, «от сохи на время», погребенные заживо, обреченные коротать время до страшного суда.

Уверен, после смерти также, в холодном, каменном ожидании коротают грешники свое время, пока за ними не придут. Ждут три дня, потом девять дней, сорок... Полгода. Год…

Потом перестают ждать и начинают коротать в этом могильнике годы, смирившись со смертью.

Редко, на ком смерть не оставляет здесь своего отпечатка. Мало, кто сохраняет здесь жизнелюбие и здоровый румянец.

А ничего не подозревающие о моих размышлениях бутырские «мертвецы», все больше заполняли своими телами «сборку». Становилось теснее, хотя, многие по-прежнему ходили взад - вперед. Все, находящиеся здесь, мечтали ожить сегодня на суде и так вот запросто оказаться вновь среди живых. Кто-то, с серьезным лицом, листал судебные бумаги, кто-то читал, кто-то скручивал самокрутку. Все шевелились, как в муравейнике. И только тот самый первоход, которого оборвали со штопкой, сидел неподвижно, глядя в ту же точку, что и час назад.

Олег и Борис молчали, думая каждый о чем-то своем.

Этакие «утренние будни» тюремной, арестантской жизни.

Меня с Олегом выдернули со «сборки» и повели к воротам, возле которых стояли два неуклюжих, похожих на катафалки, автозака. Возле одного из них уже обыскивали наших подельников, двух Анатолиев –Глобу-Михайленко и Коршунского. Мы разулыбались друг другу.

Продолжение следует