May 13th, 2020

bers37

Продолжение рассказа Максима Громова. Часть 2

СУДОВЫЕ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)




МОСГОРСУД.

Гигантское, вечно голодное до человеческих душ здание Московсвкого городского суда, с массой отштукатуренных и побеленных камер с высокими, но короткими деревянными топчанами в подвале. С мягкими креслами для судей и присяжных во всех залах на этажах. Оно, молча всосало нас низом своего квадратного брюха, через распахнутые черные створки ворот.

Автозак, покачиваясь, сползая вниз под откос, вполз сквозь их проем, прямо в подвальное помещение. С гулким скрежетом затворились ворота.
Выгрузив, нас повели по кишкам подвальных катакомб, в подвальный карман с камерами. Большой и широкий коридор больше напоминал залу, с невысоким, от пола не более трех метров, потолком. Но от внушительной ширины, потолок казался слишком низким. Будто людей сюда собирались загонять массово, чтобы можно было легко развернуться с автоматом.

Не слышно разговоров, какого-то кашля, чиханий или запаха курева. Не знаю, может там есть еще какой-то аналогичный огромный коридор, но нас поместили в этот, с полусотней пустых камер. У выхода из зала и, кажется, в противоположном конце кто-то, слегка гулко и тускло разговаривал, хотя это могла быть караулка. А так тишина, никаких резких и громких звуков. Нас семерых раскидали по камерам.

КАМЕРА.

Камера была длинная, метров десять, и шириной метра три, с потолком, кажущимся выше обычного. В конце помещения, как и во многих «временных» камерах, был небольшой топчан. Высокий, так что ноги едва касались земли, и площадью метра полтора на полтора, чтобы лечь на нем могли не более двух-трех человек, и то ноги бы свисали вниз. Санузла там не было.

Масштабы камер и их количество создавало ощущение, что государство готовится к массовым посадкам. Этакая «работа в перспективе». Особенно навевали это ощущение пустота и тишина, отсутствие запаха дыма и вообще людей, такая временная невостребованность всего этого монументализма.

СУД.

Проходил суд в большом зале, раза в четыре больше Тверского. Все места были заняты, кроме кресел присяжных. Из стеклянного колпака было видно, как за двери грубо выталкивают судебные приставы ребят, кому не хватило мест.

Быстро выступила прокурорша, также быстро выступили адвокаты. Суд прошел без разбирательства: мне, Олегу и Кириллу Кленову срезали два года. Остальным − по два с половиной.

Здесь, конечно, я сглупил: не нужно было доверять адвокатам такое серьезное дело, как собственную защиту. Адвокаты, видимо, не желали перенапрягаться. Если это еще было объяснимо на первом процессе, где все было за всех решено давно, то на касачке это уже выглядело очень не прилично. Вели себя хуже казенных.

Никто из них не обратил внимания суда на подлоги в приговоре. На оправдательные показания всех, кроме двух последних, омоновцев, чьи показания были настолько путаны, что пришлось зачитать их показания, данные на предварительном следствии. Они и вошли в приговор, но уже от лица всех омоновцев. Никто из адвокатов не указал на показания работниц Минздрава, которые только оправдывали нас. Адвокаты опустили противоречия, данные обвинительной стороной, и упорно указывали на второстепенные вещи, вроде тех, что Сережа Ежов в Рязани обустраивал двор, а я когда-то принимал участие в строительстве театра. В 1987 году! Еще бы сбор металлолома вспомнили, и что я на горне играл на линейках в школах.

Интервью адвокаты давали с упором на то, что вина наша не соответствует приговору. Хотя вины просто не было…

В конце разбирательства, речи всех адвокатов не заняли и десяти минут.

В итоге, Мосгорсуд срезал нам таки прилично. Но, думаю, это скорее из-за обстоятельств, не зависящих от адвокатов.

Сразу после первого приговора, на выходе из зала суда гособвинитель Циркун сильно накричал на матерей моих подельников, встретившись с ними во дворе, это сняли журналисты центральных телеканалов и сразу пустили все в эфир. Впоследствии, он, давая интервью «Московским Новостям», сказал, почти дословно, что давать за захват Минздрава пять лет – это «абсурд»… До этого, во время «дружеской» беседы с журналистом газеты «КоммерсантЪ» Олегом Кашиным, он сказал: «Конечно, если бы был в их действиях состав преступления… а так неприятно немного работать». Все это публиковалось в газетах, и показывалось по центральным телеканалам (НТВ, ТВЦ, Канал «Московия»), в то, относительно свободное время.

Но, Бог им всем судья. Это был мой путь и моя судьба, мои цели были не оказаться на воле, а доказать монструозность государства, что я и сделал. Резонанс от процесса был достаточно шумным.

Переварив, это чрево, с колоннадой на крыше, в виде короны, быстро вытолкала нас из зала суда по кишкам и катокомбам коридоров обратно в камеру, а затем в автозак.

Когда мы выехали из подвальных ворот, слышно было, что кто-то из нацболов, что-то кричал нам, провожая в «последний путь». Больше, до самого освобождения, мы их не услышим. А некоторых не услышим никогда. Кого-то впоследствии посадят, и их сломает тюрьма, кого-то сломает жизнь, кого-то просто убьют. Но все же, кто-то останется, и встретит меня в аэропорту спустя два с половиной года. Я тогда не смог даже к ним всем подойти, не осмелился и уехал, оставив пить приготовленное шампанское им самим…

Но расстояние между тем временем и сегодняшним днем равно вечности…

SALUT!

Опять к нам в машину попал Борис, и примостился напротив. Мы с ним немного поговорили, обменялись новостями. Из «норы» водителя, где был магнитофон, доносилась известная мне с детства французская песня. Это был Джо Дассен.


Salut, c'est encore moi.
Salut, comment tu vas?
Le temps m'a paru très long.

Loin de la maison j'ai pensé à toi.


− О чем эта песня? – спросил я его.

- Старая песня. Ни о чем. – сказал Борис - Salut, привет, я приехал. Все нормально, меня долго не было, соскучился и налей кофе… Так, ни о чем, у них все песни ни о чем, такие бессмысленные. Слушаешь в ожидании, вроде серьезная песня, а там так, бытовуха одна. Приехал – уехал, вернулся – не вернулся. Небогато.

Я сидел рядом с решеткой, почти напротив конвойного. Отсюда мне было видно окно в двери автозака. Сквозь наполовину промерзшее стекло, видны были проплывавшие на фоне домов перекрестки, голые деревья, серые телеса фонарных столбов.

А Джо Дасен продолжал:

Je ne suis qu'un souvenir.
Peut-être pas trop mauvais,
Mais jamais plus je ne te dirai

Salut, c'est encore moi…


По судам постепенно набрали девчонок, которых запрещено было сажать в один «конверт» с заключенными мужчинами, и их сажали прямо рядом с конвойным на «автобусный» диванчик, напротив наших «конвертных» решеток.


Молодые, нарядные и накрашенные, для них выезд был как первый в жизни поход на дискотеку или вечеринку. Находясь в камерах месяцами безвылазно, на суд они едут всегда, как на праздник. Они обязаны были выглядеть ухоженными и красивыми.

Девушки, готовые сходу кинуться к нам в объятия, сразу заговорили с нами, через решетку. Смех и радость звенели в их голосах, они увлеченно флиртовали.


Конвойный неумело прервал только-только завязавшийся разговор между женщинами и мужчинами, ляпнув что-то про устав конвойной службы.


Прожженные и циничные, девочки, смеясь и поглядывая на нас, стали общаться друг с другом, явно пытаясь нам понравиться. Я сидел у решетки, можно сказать, на расстоянии вытянутой руки, и мне проще было наблюдать за ними.

Переговариваться с нами по закону было действительно нельзя, но девушки, тут, же заставили раскаяться конвойного за свой окрик. Они быстро раскусили его, и избрали жертвой, сержант скособочился, вцепившись в автомат. Он явно волновался и пытался не реагировать. Но настойчивые девушки развязали его.


- Ой! Какой молоденький! А сколько вам лет? А симпатичный какой! Молодой человек, а вы женатый? А дайте свой телефон, я завтра в зале суда выйду, сходим куда-нибудь, погуляем по Москве. Я к вам в гости приду. Нельзя? Тогда придется ко мне. Ничего не поделаешь. Правда, у меня с ареста не убрано…


Шутя, заигрывали они с конвойным, явно издеваясь, вгоняя его в краску. Потом в машину загрузили молоденькую мамашу с ребенком, и еще несколько девушек, и началось все по новой.


- Ой, новый мальчик! – начала одна.

- Недавно работает, наверное. Молодой! - продолжила другая.

- Наверное, не женатый.

- Да, нет кольца!!! Ой, а глаза-то, какие, я бы на воле такого встретила, сразу влюбилась, - подхватывала третья. - а здесь сейчас просто помру!

- Девицы, как же мы сегодня спать-то будем, это ж специальная провокация против нас - чистухи ждут!

- Нет, не дождутся!

- Ага, пусть ждут, мы стойко перенесем сержантовы глаза. Смотрите, смотрите на нас, нам теперь все нипочем. После вашего мужественного взгляда, можно теперь и помереть спокойно…

- Ой! Иииииии! – послышался визг - Я потрогала у него сейчас бицепс! Какие мышцы! Сквозь фуфайку прямо чувствую. Какая силища! Мне уже дурно...
- Ну, все, теперь ты обязан на мне жениться!


И так, передавая его с рук на руки, они хихикали без умолку часа три, лукаво поглядывая на тоскливые, озверелые, но слегка ухмыляющиеся глаза, сверлящие их сквозь решетку из нашей клетки. Пока по судам собирали всех «судовых», передавали они конвойного с рук на руки. Другие, немного переговариваясь с нами через решетку, незаметно передавали малявы со своего шестого централа. А совсем обмякший конвойный, ошалело смотрел на это все, и уже помалкивал, вяло, и неуверенно отмахиваясь от комплиментов окруживших его арестанток.

Окончание следует

bers37

НА СМЕРТЬ КОНСТАНТИНА КРЫЛОВА


Покинувший вчера этот бренный мир Константин Крылов в своей лучшей ипостаси был все-таки писателем и философом. Я бы поостерегся писать, что он был "честным философом". Сомневаюсь. Ибо были эпизоды, когда в своих философских конструкциях он, что называется, пытался сову на глобус натянуть. Например, в позиции по украинскому конфликту. Там его позиция и тон публикаций были скорректированы дензнаками, о чем свидетельствовала опубликованная хакерами переписка Габриэлянова. Интеллектуал - да, хотя и кухонный, ведь от реальной политики и тем паче от реальной политической борьбы он был бесконечно далек. О чем свидетельствовал его провальный опыт политического строительства. Писатель - возможно, неплохой. Крылов был философом, блогером, умевшим будоражить интеллект - свой и чужой. Я всегда с большим вниманием его читал. И чтение его текстов зачастую давало понимание, КУДА НЕ СТОИТ направлять русло поисков своего сознания. За это я ему благодарен. На интеллектуальном поле его будет не хватать.
  • 00765

ПОДЖОГ ВТОРОЙ ДВЕРИ ЗДАНИЯ ФСБ ЧУДОМ ПРЕДОТВРАЩЕН

Семен Лохматкин никогда не понимал Черный квадрат Казимира Малевича, и даже несколько раз сам рисовал точно такой же, но современный художник Петька Павленский вдруг открыл ему глаза. Есть, родилось, наконец-то, более понятное для народа искусство. Молоток, гвоздь и собственная мошонка – новое художественное направление для миллионов.

Семен не мог не попробовать. Двадцатисантиметровый гвоздь с одного удара молотком по самую шляпку прибил его яйцо к полу собственной квартиры, и дикий вой Семена возвестил всему дому о рождении еще одного модного художника.

В течение часа Семен любовался отличной работой, и только потом вспомнил, что инструментальный ящик с клещами остался в прихожей, и попробовал оторваться.

Шляпка гвоздя была слишком широкой, и по кругу еще можно было крутиться, но до клещей 12 метров, до телефона 7, до воды 15 метров, а до унитаза тоже далеко, но это он уже сделал, когда забивал.

Оказывается, прибивать себе яйца и некому это не показывать, не только нехудожественно, но еще и небезопасно. Откуда у него в доме потом возьмутся полицейские и врачи с клещами. От страха быть заживо высушенным на вбитом гвозде, Семен изо всех сил подпрыгнул – яйца и гвоздь выдержали, да и старый паркет даже не затрещал. Отличная работа, но не в том месте, надо бы на Красной Площади, но это плагиат. Ну, тогда зря он не прибил себе яйцо к двери здания на Лубянке, впрочем, и это небезопасно – а вдруг они устанут нас, с Павленским, снимать с гвоздей, и оставят так. Да еще и хлопать будут дверью специально посильнее.

Уж от этой кровавой гебни мне спасительных клещей не дождаться. Да и, вообще, почему эти палачи сами не прибивают нам яйца, а ждут, когда мы сделаем эту работу за них.

Яйцо Лохматкина опухало прямо на глазах, и шансы подпрыгнуть и сорваться с гвоздя таяли прямо на глазах. Семен представил себе, как в его квартиру входил сам Дзержинский с клещами, а он мужественно отказывается от его правоохранительных услуг.

- Впрочем, - вслух бредил Лохматкин, - если бы сам Феликс Эдмундович, то ладно, пусть тянет, только быстрей, очень быстрей, ну, хоть кто-нибудь, да в этом огромном ФСБ давно нужно создать специализированный отдел. До телефона всего семь метров. Семен Лохматкин зубами рвал на полосы свои штаны и рубашку, и этим потрепанным лассо пытался подтянуть к себе телефон. Старенький, дешевый телефон подкатился к Семену Лохматкину после часа неумелых бросков.

Звонить куда, Семен не знал.

В Скорой помощи бросили трубку – посоветовали звонить утром к участковому невропатологу. В полиции сказали, что это не их профиль – если бы вас кто-нибудь насильно прибил, то мы тут же примчались бы с пистолетами и клещами.

Сонный голос МЧС отказался от вызова по самой странной причине, ну, раз Лохматкин художник, то снятие его с гвоздя – это уничтожение художественного произведения, а вдруг оно, того, уже имеет высокое художественное значение.

К утру, Семен Лохматкин перебудил всех знакомых, которые все послали его до утра, и одними и теми же словами. Осталось звонить в ФСБ.

Ну, наконец-то кто его выслушает. Вместо - але, в приемной сухо ответили:

- Слушаю.

- Я художник, последователь Павленского, прибил себя дома гвоздем к полу тоже место, ну, вы понимаете.

- Давно? – еще суше спросили из приемной.

- А вам не все равно, - обиделся Лохматкин, - не очень давно, но крепко.

- Сохраняйте спокойствие, не прыгайте, вы уже сегодня шестой за ночь звоните, первыми позвонили сразу пятеро, прибили себе яйца у Государственной Думы, как на картине Ночной Дозор, пока не снимаем, ждем либеральных фотографов и блогера Варламова, а то потом не поверят, что в нашей стране делают это художественно.

- Снимите меня первым, - взмолился Семен, - я очень люблю ФСБ.

- Однако, видимо, вы не рассчитали с гвоздем, - не поверил голос из приемной ФСБ, - вам слишком длинный попался. Вот если бы согласились нам помочь.

- Никогда, - наотрез отказался Семен Лохматкин, и тут же передумал, - хорошо, согласен, я все подпишу.

- Да ничего подписывать не нужно, у нас осталось полканистры бензина, вы не можете поджечь нам на Лубянке вторую дверь, понимаете, не можем выбить фонды на ремонт, а тут, сами понимаете, бюджет, согласны?

Семен Лохматкин резко вскочил с пола, оставляя на нем малую часть одного из своих достоинств.

- Да вы за кого меня принимаете, плагиат, повторение, и это вы предлагаете художнику, да я сам, знаете, против вас придумаю, ежика съем с колючками и потом мягкое место зашью суровыми нитками. Весь мир тогда узнает, про ваши зверства.

- Что вы орете, будто с гвоздя сорвались, - поинтересовался голос с приемной ФСБ, и только тогда Лохматкин понял, что он наконец-то свободен.

- Спасибо Вам, - поблагодарил он незнакомца в телефонной трубке, и из трубки отозвалось:

- Служу трудовому народу!

Алексей ВИНОГРАДОВ,

Москва, ноябрь.

bers37

Александр Севастьянов. ПАМЯТИ КОНСТАНТИНА КРЫЛОВА

Александр никитич прислал новый текст. С автором я чаще не согласен, но его тексты всегда небезынтересны, поэтому публикую.

Умер Константин Анатольевич Крылов, наш дорогой Костя. При его жизни мы с ним называли друга друга по имени-отчеству, как принято у русских людей. Но ныне я впервые называю его так, как звал для себя, в душе.

Для меня это очень большая личная потеря, ведь он был из числа редких, штучных, незаменимых людей, какими так небогато, увы, украшена сегодня Русская земля. Я сердечно любил его, несмотря на разницу в годах и политических мнениях, ведь зато во взглядах на жизнь, литературу и искусство мы были чрезвычайно близки даже в мелочах. Понимали друг друга с полуслова, с полуцитаты (он, как мало кто, знал русскую поэзию, особенно Серебряного века), наслаждались беседой и обществом друг друга. Воспоминания о прекрасных часах многих дружеских пиров, насыщенных не только вкусными закусками и напитками, но и умными, высоко содержательными разговорами, поэзией, музыкой, добрыми словами и чувствами, пиров, в которых К.А. не раз бывал центром внимания, – из числа самых дорогих за последние 15 лет. Как мы теперь будем без него?

В политике он оставил по себе заметный след, и без него сообщество русских националистов потускнеет. Одаренный организатор, без которого не сложился бы целый ряд важнейших элементов русского общественного бытия, Крылов не щадя сил брался за многое, начиная от таких медиаресурсов, как умный и интересный сайт АПН и самый на сегодня интеллектуальный журнал «Вопросы национализма», и заканчивая правозащитной организацией РОД и собственной политической партией НДП. Трудно даже исчислить все инициативы и процессы, которые в свое время держались на этом деятельном и продвинутом человеке, умеющем находить общий язык с самыми разными людьми, когда того требовала польза дела.

Получивший великолепное образование на факультете кибернетики МИФИ, а затем на философском факультете МГУ, талантливый поэт и писатель, весьма заметный в кругах постмодернистской литературы, Крылов обладал редкой способностью импровизировать практически на любую тему, имеющую общественное значение. Огромная эрудиция, блестящая память, острый, склонный к парадоксам ум, свободное владение русским языком в его самых изысканных свойствах, современный стиль мышления позволяли ему интересно говорить и писать, даже когда тема дискурса была далека от его профессиональных познаний. «Ты не горяч и не холоден, теплохладен еси» – это явно сказано не о нем: он был именно горяч, когда дело касалось его заветных идей и идеалов, в ожесточенном споре мог отбросить фальшивую политкорректность и высказать до конца и нелицеприятно все, что думал – драгоценное по нашим кислым временам и душам свойство. (Но поскольку я и сам такой, мы избегали острых углов в наших дискуссиях, дорожа друг другом как личностями и ставя дружбу выше политических разногласий.)

У Константина было замечательное и ценное для интеллектуала свойство: если что-то его всерьез интересовало, он начинал копать литературу и шел до предела, изучая вопрос дотошно во всех подробностях. Таким он был во всем: в познании жизни в самых разных ее аспектах, в религии, в литературных пристрастиях. Он не играл в эрудита, как это свойственно многим поверхностным людям, он был им в реальности. Какой занимательностью и познавательностью всегда были отмечены беседы с ним! И с какой лихостью он умело расправлялся с застарелыми предрассудками, с косными представлениями заурядного большинства!
Известие о том, что К.А. ушел в иной мир, больно отозвалось в моей душе, я знаю, что никогда не смогу смириться с такой потерей. Тем более, что в мои годы находить и заводить новых друзей – ох, как нелегко. «Дружите с теми, кто моложе вас, А то устанет сердце от потерь», – сказал один поэт. Но Константин Крылов опрокинул и эту расхожую истину…