Евгений Берсенев (bers37) wrote,
Евгений Берсенев
bers37

Литература как удобрение

«Писатель во мне ненавидит журналиста» - произнес однажды запальчиво один мой знакомый, считавший себя писателем и даже поэтом, но зарабатывавший на жизнь журналистикой. Этим вызовом он хотел подчеркнуть трагизм своего положения, раздвоение своей и без того утонченной натуры.

Сегодня этот знакомый может с полным правом ненавидеть обе свои ипостаси. Прежде он мог публично с пафосом утверждать, что литературная половина его – нечто высокое, что «поэзия – езда в незнамое», как говорил Маяковский. А журналистика, репортерство – низость, поденщина и вообще – тот самый сор, из которого, стыда не ведая, стихи растут. То есть, навоз, дающий возможность произрастать и пахнуть розам и гладиолусам высокой словесности. Теперь все смешалось в доме словесности… Унавожена и журналистика, и литература.

Спрятаться за утверждением, что журналистика всегда была у нас частью литературы, теперь уже не получится. Во времена Пушкина и Гиляровского пишущий человек – в газету или даже в стол – вызывал уважение. Он считался в народе персоной не от мира сего. Путешественником в то самое незнамое.

И даже если его шпыняли и гнобили, то никак не наравне с другими маргиналами. Ведь когда того же Бродского осудили за тунеядство – власть хотела прежде всего его унизить, морально подавить, сорвать с него покров некоей сакральности, которым наделило его общество и сама власть, между прочим. С литераторами цацкались, им заглядывали в рот и зажимали его же. Это подразумевало особое отношение к ним. Но литераторам этого казалось мало. Им казалось, что они лучше знают, что нужно публике. Им хотелось побольше благ, побольше санкционированных строчек и поменьше отвечать за написанное, ибо «проработки» в партийных структурах знаменовали собой такую ответственность.

Угар перестройки принес волну ниспровержений. Исторических, политических, социальных, культурных. И под эту сурдинку был ниспровергнут и сам статус писателя. Но сами писатели это не сразу заметили. Самые дальновидные уловили, к чему все повернулось, и втихаря пристроились в обслугу. Кому в обслуге не хватило места – встали в позу борцов и обиженных. Не все обличители, конечно, были из числа не успевших занять место в обслуге, но таких среди них было много. Пугающе много, я бы сказал.

Вспоминаю, как в период моей работы на радио, в начале 90-х, к нам на передачу пришел один известный поэт. Называть его имя не буду, поскольку он был хорошим поэтом, и к тому же сейчас пребывает в мире ином. Золотые годы его творчества и писательской славы пришлись, понятное дело, на советский период. И он во время передачи сравнивал уровень творчества в наступившие смутные времена и тогда, в советскую эпоху. Клеймил бездуховность, скабрезность, нравственное падение в литературе. И вдруг с горечью произнес: «Вот мне, писателю, зарабатываемых средств хватало на такие-то и такие-то расходы, а сейчас….» И дальше последовал пронзительный монолог о материальной стороне писательского дела тогда и сейчас. Причем пронзительность этого монолога была на порядок выше хулы в адрес бездарей и пошляков. Вот в чем дело! Этот поэт просто был из числа обиженных. И будь моя воля, я бы вырезал тогда из передачи недобрые оценки в адрес падения уровня литературы, и оставил бы главное - сетования о хлебе насущном.

Впрочем, это как говорится, старики. Молодое поколение, не переставая гнобить литературных старцев (и получая при этом у них из рук мелкие поощрения в виде премий, гонорары за публикации и прочую помощь), стали занимать лидирующие позиции в умах читателей. Но самое худое в том, что сказать этим читателям им было практически нечего. Ведь на постмодернистских изворотах сформулировать толковую мысль способны единицы. Если вообще способны.

Зато склонность к обслуживанию регрессивных тенденций у литераторов обнаружилась поразительная. Поигрывание формами и понятиями, знаете ли, дело гибкое. И когда писательская среда обнаружила, что подняться выше обывательских запросов она не в состоянии, то решила найти свое место в обслуживании гниения. Благо, гибкость подхода уже отработана в процессе жанровой работы.

И стоит ли после этого удивляться, скажем, показному бузотерству известного крупногабаритного поденщика-стихотворца (тоже, между прочим, зарабатывающего хлеб журналистикой), а также раздвоению утонченной натуры его коллеги по творческому цеху – обслуживающего власть и за кулисами ее ругающего.

Будь это только проблемой жанра – то не стоило бы таких переживаний. Но ведь дело в другом, когда глядя на такой хронический творческий беспорядок вытаскиваются из пыли архаичные теории о несостоятельности литературы, о том, что литература убивает Слово и Язык. Можно, конечно, поиронизировать над этими архаично мыслящими теоретиками, но ведь они рефлексируют не в затхлых комнатах и подвалах андеграунда. Они разносят свои теории в университетских аудиториях, на крупных научных форумах и даже в кабинетах высокопоставленных чиновниках или среди владык религиозных общин. А ведь жизнью этих общин писательская публика порою интересуется только в тех случаях, когда появляется повод позубоскалить. И не видит, какие настроения берут верх в этих общинах.

А уж о возможном приходе теократических режимов они и вовсе не задумываются. Хотя тенденция здесь, и тенденция общемировая, что называется, налицо. Но вот чего пожелает мировая теократия – прогресса или чего-то противоположного – тут есть повод задуматься.

И готовы ли писатели в недалеком будущем смириться с новой маргинализацией литературы? Не слишком ли их тело привыкло к комфорту? Не пугает ли их запах собственной горелой задницы, источника псевдохудожественного навоза?

Tags: литература, регресс
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments